«Трясогузки». Ольга Лайко

Дед, дедуля, я приехал!

Раздавшийся с улицы крик вывел Анатолия из длительного оцепенения. Быстрым шагом он подошел к двери и, широко распахнув ее, крепко прижал ворвавшегося в его объятия внука.

Дедуля, как ты тут без меня? - допытывался мальчик, осыпая морщинистое лицо старика частыми поцелуями.

— Ничего, внучек, помаленьку, вот чуть приболел, так некому в хате прибрать, а так справляюсь. Лодку починил. Будем с тобой на рыбалку ходить. Помнишь, как мы прошлым летом сома поймали? То ли еще будет! — приговаривал дед, приглаживая взлохмаченную челку внука.

Дед, я только на два дня, мы с мамой поедем отдыхать в Египет, мама говорит - там море большое-большое и красное, там тепло, и солнце.


Анатолий прижал широкой ладонью голову мальчика к груди и, поцеловав макушку, прикрыл глаза.

Море - это хорошо, — прошептал дед, — я пять лет на флоте служил, соль морскую глотал, знаю, как оно умеет успокаивать душу и будоражить память. Пойдем в хату, Максимушка, я тебе молочка налью свеженького, парного, как ты любишь.

Уютно устроившись за столом, внук пристально следил за тяжелыми движениями деда, возившегося у печи. Каждое лето с началом каникул родители привозили его к деду на «побывку» до самой осени. И каждый раз он удивлялся тому, что здесь со времени его отъезда ничего не изменилось, как будто время остановилось, замерло здесь около года назад.

Максим медленно скользил взглядом по знакомым уголкам старой хаты: огромная дедовская кровать, старая печь, деревянный стул у окна, стопка бумаг в углу. Листки отрывного календаря, целая кипа пожелтевших страничек жизни, небрежно оторванных рукой деда.

День за днем они исправно отправлялись в общую стопку у печи, будучи немыми свидетелями томительного ожидания внука.

— Максимка, а чего мамка с папкой не приехали? - невзначай спросил Анатолий.

— Так им тут не нравится, мамка так вообще говорит, что не может жить в таких антисанитарных условиях, — лепетал внук, уплетая за обе щеки хлеб с молоком. — А папка весь в работе, у него столько дел накопилось, куда там по деревням ездить. Привет тебе передавал!

— Ну да, Максимушка, это нам, старикам, тут благодать, а у них-то дел невпроворот, не вырвешься. Ну, ничего, мы с тобой завтра поутру в лес пойдем, к ручью.

— Да, кстати, — встрепенулся внук, — ты трясогузок больше не видел?

— Нет, Максимушка, даже оборотней не находил, — задумчиво произнес Анатолий. — Старый я стал, вижу плохо, без тебя не управлюсь. А теперь умываться и спать! Завтра пойдем их искать, времени у нас мало, всего-то два дня…

Уже поздно ночью, засыпая в теплой дедовской постели, Максим вспоминал рассказы деда о детстве, о старых добрых временах, когда он маленьким мальчиком бегал с мальчишками к ручью, а в деревне жили добрые-предобрые существа…

***

—  Дед, а дед, что это там гремит? — ерзая на траве, удивленно спросил мальчик.

—  Гремит, говоришь? Нет, Максимушка, это не гремит, это грохочет, — с улыбкой пробормотал дед, развалившийся рядом на солнце. — Ох, как солнце-то меня разморило, даже не услышал, что она к нам добралась. А ведь верно, сегодня же первая среда месяца. А я уж и привык. Эта чертяка бегает тут с тех самых пор, как я себя помню. Жизнь у нее такая, все бегом да бегом. А гремят, как ты изволил сказать, ее камушки в тележке. Много их у нее за эти годы собралось. Ох, много.

—  Кто она? — встрепенулся внук. — Пойдем, посмотрим.

—  Э-э-э, нет, Максимушка, зачем ее пугать, она ж перепугается и убежит, тележку бросит. А кто это, сложно сказать. У нас в деревне в свое время их много было, и все их трясогузками величали. А откуда так повелось уж и не знаю. Точно ведаю только то, что к птицам они никакого отношения не имеют, разве что только лапками слегка смахивают. Тонюсенькие они у них. И как только этот белый клубок на этих лапках держится, ума не приложу. 

— Дед, ну расскажи, ну, пожалуйста, — ныл внук, дергая деда за плечо.

— Хорошо, слушай уж, только ты об этом молчок, никому, это наша тайна будет. ***

… Давно это было. Я тогда совсем мальчонкой был, как ты сейчас. Появились в нашей деревне существа дивные. Откуда пришли они, того никто не ведал. Только проснулся я както утром и слышу шум, гвалт на дворе стоит, соседские мальчишки взахлеб рассказывают, что видели какое-то белое существо, бегущее с тележкой, полной камней, по дорожке у ручья, что за березовой рощей. Знай себе бежит и не оборачивается, камни перекатываются и гремят, а тележка металлическим ободом на колесике о дорожные камни стучит. А как только это существо человека заприметило, тележку кинуло и в траве схоронилось.

Степан, друг мой, дяди Федора отец, тогда тележку эту подхватил и в деревню приволок. Мальчишки камни перебирать стали, играться на солнце. Ох и красивыми они были, переливчатыми! Но заметили люди, что как только камушки эти в руках маленько подержишь, они тускнеть начинают, а потом и вовсе становятся обычными, как придорожный булыжник. Сначала люди сторонились этих зверушек, шутка ли — вроде не человек, а смышленое существо. Потом присмотрелись. А они-то безобидные вовсе — маленькие, не больше метра, белые комочки на тоненьких лапках. Самый больший вред, который они причиняли, так это то, что страшно шумные были. С утра до ночи носились по лесным дорожкам и гремели своими тележками. Бывает, бежит-бежит, на кочке тележка подпрыгнет, так камушки из нее и посыплются. Она их на ходу похватает быстро, с нежностью обратно в кузовок уложит и дальше побежит. И все бегом, не задерживаясь, как будто торопится куда-то.

Соседские мальчишки специально их пугать ходили. Соберутся стайками и давай в зарослях прятаться. Хохочут, видя, как те улепетывают, побросав свои тележки. А потом люди то и дело в траве натыкаться стали на комочки белые, лежат на боку, лапки к ушкам прижаты. Сначала думали, что спят, а как поближе подошли, понятно стало, что неживые они. А почему — никто того не ведал.

Утихали они только ночью, когда вся деревня спала. Шуметь прекращали, но не останавливались, только присыпали свои камушки песочком, чтобы не гремели сильно и не вылетали из тележек на ходу. А то, бывало, не заметит в темноте кочки или ямки, тележку качнет, а камушек возьми да и выскочи, потом до утра не найти, а останавливаться-то нельзя им. Или выложит на край дороги, чтобы аккуратно уложить потом, да и перепутает, где чьи. 

А с чужими камушками ездить нельзя, запрещено это. За такой проступок ихние главари у них тележки отбирали. А без тележек трясогузкам тяжко, очень они тишины боялись.

Сначала люди пытались выяснить, откуда и куда они бегут, но так и не смогли. Или не поспевали за ними, больно шибкие трясогузки были, или случайно распугивали, а те убегали. Убежит, тележку бросит…

На сердце сразу тяжесть такая, ведь понятно же, что не вернется за ней, погибнет. Потому и перестали их преследовать, оставили жить спокойно. Не мешали они нам, да и к грохоту тележек быстро привыкли. Шутка ли. Вон во время войны даже к взрывам снарядов привыкли. Но потом люди смекать стали, что они и пользу приносят деревне. Когда намечалась перемена погоды, ураган там или град, они в стайки сбивались и бегали группками. Батя, завидев это, сразу в поле шел, скотину обратно в хлев гнать. Полюбили их люди. Особенно дети малые. В деревне даже поговорка пошла, когда детки спать ложились, мамки им колыбельные песни пели и приговаривали: «Спите спокойно, малыши, и пусть не потревожат ваш сон трясогузки».

А как-то мы с батей должны были в поле идти на рассвете, коров гнать. День обещал быть жарким. Остановились мы у родника фляги наполнить. Пока отец воду набирал, я спустился чуть ниже по течению, где ручей на излучине становится сильнее и больше, разливаясь в большое лесное озеро Гуза. Поднял голову и обомлел. Прямо на песчаном пляже, упирающемся в берег озера, сидели, вытянув лапки к солнечным лучам, белые комочки, а рядом с ними в ямках сушились их разноцветные камушки, чистые и блестящие. Тогда-то мы и смекнули с отцом, что ближе к рассвету они собираются у ручья и свои камушки купают, очищают от пыли дорожной. А чтобы камушки мокрыми в кузовок не класть — они их сушили, а в это время сами лапки в песочке грели. Вот и получалось, что самое опасное для них время было поздно ночью и рано на рассвете. Беззащитные они в эту пору. Остаться не могут - страшно, и уйти далеко от реки не могут, чтобы спрятаться, ведь там камушки ихние сушатся.

— Дед, а зачем они бегали так бесцельно? Ведь ты сам говоришь, что никто не знал, куда они бежали, — недоуменно спросил мальчик.

— Ну, как же бесцельно, Максимка, была у них цель, как у любого живого существа. Работящие они были, а бегали, потому что надо было им так, бегать и камушками греметь. Каждый своим делом заниматься должен, кто-то стихи писать, кто-то коров доить, кто-то детей учить, а кто-то камушками греметь. Главное им не мешать в это время. А до чего ж смышленыето они были, только диву даюсь. Самых любопытных мальчишек, больно приставучих, они заманивали в пещеру, что за оврагом была, а сами, спрятавшись в темноте, начинали греметь тележками. Ребятня-то с визгом и разбегалась. В общем, защищались они, как могли. Только от людской-то зависти и злобы не защитишься, Максимушка. От того и беда с ними однажды приключилась… 

Напугали они как-то одного мальчишку. Федор это был, сын бабы Раи. Так тот в слезах прибежал домой и отцу сказал, что трясогузки в него камнями кидались. А я-то знал, что он пытался у них тележки отобрать и сам, на бегу свалившись в яму, нос расшиб. Обозлились люди в деревне, собрались толпой и пошли к ручью, где трясогузки обычно бегали, и стали ждать. А как только первых на дороге заприметили, сразу окружили плотненько, чтобы прохода не дать. Трясогузки их увидали и, побросав тележки, кинулись врассыпную. Да не тут-то было. Всюду люди стояли, кто с лопатой, кто с вилами…

Они побегали-побегали по кругу, да и осели на землю, закрыли уши лапками, и тихо засыпать стали. Только одной и удалось схорониться. Я тогда в траве сидел, все видел. Пока все заняты были, я выскочил, схватил тележку и к ручью побежал, куда трясогузка направилась. Тележку кинул и назад в засаду. Она вышла испуганная вся, дрожит, обернулась пару раз, тележку схватила и побежала куда-то быстро-быстро.

С тех пор в деревне их больше и не видели. А когда вернулись люди, чтобы собрать уснувших трясогузок, удивились тому, что на их месте камушки лежали, разноцветные, переливчатые, а самих их и след простыл. Строго-настрого наказали нам эти камни не трогать. Только кто ж наказ родителей исполнит. Растащили камни, незнамо только зачем. Тогда-то и поняли люди, что камушки в кузовочках их — это те трясогузки, что тележки свои потеряли, а потом от тишины уснули и в камушки оборотились. Так и прозвали их тогда «оборотнями».

Спустя некоторое время люди заприметили, что стало как-то тихо в деревне. Не гремели тележки, не слышался торопливый топот маленьких ножек, даже соловьи утихли как-то. И ручей, который много лет резво прыгал по камням и звонко шумел, приумолк. Вода стала тихой и вялой, а спустя годы и вовсе зачахла. А потом я часто оборотней находил на берегу, собирал их и в воду бросал, пусть уж там, чем в руки людские попадут. С тех пор и живем так, в тишине.

— А что же это тогда сейчас гремит, дед, если все погибли? — допытывался внук.

— А-а-а, так это та, последняя трясогузка, что тогда с тележкой убежала, все еще иногда забегает. Я уже вычислил, что она раз в месяц по средам мимо нас пробегает, вот и прихожу к ручью, чтоб никто не вспугнул. А меня она почему-то не боится. Как-то раз столкнулись мы с ней на дороге, я со страху глаза закрыл, чтоб она не испугалась и не бросила тележку. Через минуту открыл, а она стоит, не шелохнувшись, и на меня смотрит своими глазюками огромными. Грустные у нее глаза, грустные и добрые. Постояла она так маленько, с лапки на лапку переминаясь, и дальше побежала, не оборачиваясь. А мне почему-то грустно стало.

С тех пор я себе слово дал — каждую первую среду месяца к ручью приходить и охранять ее, чтобы не вспугнули последнюю. А камушки, что находил, на дорогу подкидывал. Она их своими лапками подхватывала и с любовью в кузовок укладывала. Но на глаза ей стараюсь не казаться, зачем пугать невинное существо. Потому что, Максимушка, страшно мне от того, что в деревне совсем тихо и пусто станет, а я старый уже… и очень тишины боюсь.

***

— Вставай Максимушка, пора уж завтракать и собираться, солнце почти встало. Я вот сейчас воды принесу, а ты пойди и умойся, — голос Анатолия разорвал плотную пелену крепкого сна мальчика, свернувшегося клубком под тяжелыми дедовскими перинами.

Запах свежего хлеба приятно щекотал нос. Открыв один глаз, Он тут же зажмурился. Первые солнечные лучи, пробиваясь сквозь занавеску, рисовали пылью и светом на стене причудливые геометрические фигуры. Металлический лязг щеколды и родное «бумм» закрывающейся за дедом тяжелой деревянной двери. Он сладко потянулся, высунув одну ногу из-под одеяла, и тут же юркнул обратно. Свежесть утра вызывала приятную дрожь во всем теле. Хотелось лежать с закрытыми глазами, вдыхать запахи и смотреть через маленькое окошко на запыленный двор, где, медленно шаркая ногами, ходил дед и кормил из ведерка кур. Вот он встал в сторонке и, прислонившись к стене, глубоко затянулся сигаретой. Максимка смотрел на сильные и мужественные руки деда, на его доброе уставшее лицо и радовался предстоящему дню, новым приключениям и будущей поездке на море.

А в это время Анатолий, глядя в сторону восходящего солнца, вспоминал свое детство. Память рисовала ему яркие картинки из прошлого. Вот он рано поутру, схватив свою старую тележку, поднимая столбом дорожную пыль, наперегонки с соседским мальчишкой несется к ручью. А вот он уже спешит обратно, гремя на ходу камушками, собранными, для закладки фундамента их будущего дома. Они привозили их и складывали в одну общую огромную яму. И так много раз. Отец говорил, что дом должен получиться большим, светлым и теплым. Для всей их большой семьи…

Увы, дом так и не построили. Началась война. Отец ушел на фронт, где так и остался в списках «пропавших без вести». После войны деревня опустела. Молодежь в город подалась, а старики потихоньку уходить стали. А те, что остались, по-прежнему, по старинке, каждую первую среду месяца за ворота выбегают, как только заслышат, что к дому почтальон едет на своем старом велосипеде. Ждут и надеются, вдруг весточка придет от родных. Старики они такие, прошлым живут и воспоминаниями. А камни, что для дома собирались, — не пропали даром. Ими потом могилки обкладывали, чтоб память сохранить об ушедших. Только тихо в деревне стало и пусто как-то, не слышен топот маленьких ножек, а придорожная пыль устало лежит так никем и не потревоженная.

— Эх, Максимушка, Египет это хорошо, — пробормотал задумчиво дед фыркающему от ледяной воды мальчугану, — там море большое-большое, красное, и много солнца…