«Повоюем, товарищ полковник!». Ольга Семенова

Провожали парня в армию. Как водится, пришли соседи, родня и знакомые.

Мать паренька промокала мятым платком слезы и пот на раскрасневшемся от хлопот лице, волновалась от мыслей о скорой разлуке с сыном. Замирала, а спохватившись, вспоминала о гостеприимстве: обводила взглядом стол, проверяя, кому подложить хлеба или куда поставить водку. Позвякивала посуда. Каждый гость вел чуть слышную беседу с соседом, позабыв, казалось, о проводах.

— Как родная меня мать провожала, − медленно набирая обороты, запел баритоном Сергей Сергеевич. − Тут и вся моя родня набежала. «Ах, куда ж ты, паренек, ах − куда ты? Не ходил бы ты…» замолчал старик, а нестройный поначалу хор, переключив внимание на паренька, подхватил песню.


Сам Сергей Сергеевич дальше петь не стал, прошептал сухими губами, отведя взгляд в сторону: «…Ты, Петя, во солдаты!»

Песня закончились, гости, заметно повеселев, стали подбадривать паренька. Сергей Сергеевич сказал тихо: «Когда брата моего в армию забирали, мать пела эту песню», − но никто не слышал его слов.

Провожали в 1926 году Петьку-Моряка, брата моего деда − Сергея Сергеевича Козлова.

Моряком был отец Козловых − служил до революции на Черном море, воспитывал детей на морских песнях и рассказах о броненосце «Князе Потемкине-Таврическом». О том рассказывал, как распространял он листовки среди горожан и приезжих. Листовки революционного содержания, за которые можно было угодить в холодную. Истории старого моряка слушали девять его детей, а потом пересказывали сельским дружкам.

За рассказы и поношенную бескозырку все братья Козловы стали в деревне называться Моряками. 

Мой дед Сергей Сергеевич был младше брата Петра на шестнадцать лет. Много это или мало − неважно, младший всегда равнялся на старшего брата.

В 1928 году Петр вступил в партию.

Сам Сергей Сергеевич мечтал до самой пенсии вступить в партию, но не принимали его… из-за брата Петра. Вызвали как-то в райком.

— Узнаешь? − строго спросили, шлепнув на стол фото брата-командира.

— Брат мой, Петька, − обрадовавшись, разволновался Сергей Сергеевич. Он верил все эти годы: придет весточка от брата − простые солдаты находись, а Петька ж командиром был!

Сергей Сергеевич вопросительно посмотрел на сотрудника органов: почему молчит? − должно быть, к чему-то подготавливает, к какой-то новости.

Но опять спросили у Сергея Сергеевича строго:

— Где твой брат?

— Пропал на войне, − почувствовав неладное, твердо сказал Сергей Сергеевич.

— Неправда, − строгий офицер, наблюдая за реакцией Сергея Сергеевича наметанным глазом, вдруг сообщил о местонахождении Петра, − в Америке он. И в партии брату американца делать нечего.

Сергей Сергеевич потянулся, было, к фотографии, но та, прошуршав по столу, исчезла в казенной папке.

Запереживал тогда, задумался Сергей Сергеевич: как так? − но вида не подал. Взял изогнутый костыль и ушел, слегка прихрамывая.

— Нет, − твердо говорил уже дома после ночи без сна, опровергая слова офицера. — Пропал он. Если бы не пропал, то давно объявился бы − это же Петька!

А жена его, Наталья Ивановна, предлагала свою версию: «Видно, во что-то ввязался, кудато влез!» − и злилась непонятно на кого, грубо задвигая в печь чугунок.

Летом 1941 года по Варшавскому шоссе отступали наши части. И вдруг возле дома Козловых остановилась машина, из которой вышел Петр Сергеевич − Петька-Моряк. Тут же выбежали к нему мать Феня, сестры и мой дед, заспешили соседи. Недолгая была встреча. И последняя.

Прощаясь, Петр Сергеевич наказал брату, как самому младшему, оставаться при семье. «Жди нас, мы скоро будем!» − сказал и уехал.

Точно не знаю, когда произошла эта встреча. После участия в финской кампании Петр Сергеевич служил в Могилеве. Возможно, его вызвали в Москву принимать дивизию. Знаю одно: он верил в скорую победу. 

Не дождался мой дед Сергей Сергеевич брата, сам вскоре засобирался воевать. По обычаю, дала ему мать краюху хлеба и ложку, перекрестила. Он мне потом рассказывал про эту ложку − больше ничего не рассказывал, ведь воспоминания о войне хуже старой раны.

Впрочем, про Несвиж, где встретил войну, дед тоже не рассказывал. Уже после его смерти я, шестнадцатилетняя тогда девушка, искала книгу белорусского писателя с автографом − нашего родственника, но вместо нее достала из старого портфеля несколько листочков облигаций, между которыми нашла пожелтевшую вырезку из районной газеты, протертую на сгибах. Прочитав ее, расстроилась: добрых слов сказать уже было некому − ушел дед! Статья была про него.

Так я узнала про Несвиж, про то, как дед с сестрой помог бежать военнопленным, про партизанский отряд в брянском лесу и про службу пулеметчиком в действующей армии, про ранение под Витебском.

Воспитывал меня дед с самого рождения. В 1973 году он ушел на пенсию. Это был талантливый во всем человек. Я радовалась, когда он разворачивал несколько рулонов со своими рисунками и стихами. Я искренне смеялась над его карикатурами, а потом просила и просила рисовать еще. А стихи дед сочинял на ходу. Была забава у него из любой прозы делать стихи, из любого случайного абзаца, из любого предложения волшебным образом выходили стихи.

Я всегда была рядом с ним, куда бы ни пошел, опираясь на костыль. Я прихрамывала рядом с тросточкой из выгнутой алюминиевой трубки. Магеллан и Магелланка − так в шутку называли нашу компанию.

Он часто ездил по путевкам в санатории и присылал оттуда для меня тетрадки с рисунками − скучал, наверное. От скуки рисовал для меня хлебную машину, собаку, море...

На свадьбах Сергей Сергеевич был первым гостем и почти всегда выступал за свата. Умел побалагурить, поднять настроение, найти нужное слово и обаять гостей.

Руки крепкие у него были. Ни у кого не видела ладоней, покрытых шишечками мозолей, как у Сергея Сергеевича, − нынче рук таких нет. К нему часто обращались то печь переложить, то поросенка зарезать, то яблони привить, то смастерить что-то или починить. Даже стричься к нему приходили.

Мне не счесть навыков, которыми обладал дед. Сам про себя он говорил, что знает несколько десятков ремесел − точное число я запамятовала.

Без дела дед не сидел. Помню его занятым шитьем хомута − и сейчас за это дело мало кто возьмется, все мастера наперечет, а он умел.

Зимой плел из проволоки крепкие корзинки. Сплетет, перевернув, меня попросит встать на донышко − корзинка не гнется, чему все рады − качество налицо.

Двор шумный у него был: то молоток стучал, отскакивая от косы, то топор вонзался в крепкую древесину, то шелестели березовые и дубовые ветки, когда их собирали дедовы руки в веники.

Я сохранила грамоты − от Министерства сельского хозяйства Белорусской ССР и от Могилевских обкома и облисполкома. Ему прочили быть председателем, но выше агронома дед подняться не мог − из-за брата-«американца».

Помню, как-то к деду Сергею Сергеевичу приехал в гости незнакомый мне шофер. Тут же на стол поставили и скворчащую на сале яичницу с яркими желтками, и капусту с тмином, и  

моченые яблоки, и домашнюю колбасу с корочкой достали из печки, и кутырь (зельц) порезали. А в центр «бомбу» или «гранату» воткнули между закусками. (Бомбой называлось вино в толстостенной бутылке, а гранатой − в бутылке обычной.) Во время застолья вспомнились шофером былые годы и галоши новые, как нигде не мог он с Сергеем Сергеевичем пристроить несколько грузовиков с зерном − куда ни приедут, везде отказ: в Климовичи съездили, в Кричеве с зерном покружили зря − никому пшеничка не нужна. Что делать, не везти же обратно? А упрашивать кого-то принять дед не умел − тот еще упрямый характер. В Могилев! − дал тогда команду Сергей Сергеевич, и грузовики один за другим легли на курс и вскоре красиво встали в центре города перед областным комитетом партии, размещавшимся в Доме правительства.

Тут чиновники от партии засуетились, повылазили из кабинетов: почему и зачем здесь это зерно? Не положено зерну здесь! − пыхтят, выступают, пытаются шоферов приструнить и развернуть восвояси, да где уж там: агроном Козлов сказал стоять…

Возвращались в колхоз грузовики уже пустые, а гость-шофер еще долго сожалел об одном − о галоши, которую он потерял в дороге. И дед сожалел из солидарности, в шутку: что там какие-то чиновники, если галошу потеряли? Ладная галоша была, вторую пришлось выкинуть.

Еще был случай. Как-то приказало начальство свыше произвести посев яровых и отчитаться побыстрей − им самим отчет надо писать в область. Сергей Сергеевич вышел в поле, на котором и конь не валялся, огляделся-прикинул, да и пошел писать то, что от него требовали.

Отчитался и забыл. А через некоторое время приехали товарищи из органов и забрали Сергея Сергеевича за вредительство. Держали его до первых заморозков, когда во всех колхозах района случилась беда: все, что посеяли по приказу свыше, почернело. 

У каждого стоящего человека должен быть дом, в котором ему всегда рады. Был такой дом и у Петра Сергеевича Козлова, комдива 17-й стрелковой дивизии, − это дом его младшего брата. Стоял он окнами на Варшавское шоссе, был окружен палисадником с яркими цветами тигровых лилий и кустами роз. За домом гудели в ульях пчелы и шумел самый большой в деревне сад. В комнатах летом пахло липовым медом, а зимой источала аромат крупная антоновка с прилипшими соломинками на желтых боках.

Сергей Сергеевич часто сидел у любимого окна, на подоконнике которого лежали раскрытые книги. Когда напротив дома останавливался автобус, он клал в пепельницу мундштук или трубку, внимательно всматривался в лица приехавших людей.

Было так, что вскочил как-то Сергей Сергеевич со своего места, заполошился, когда кто-то высокий в военном бушлате, постояв у палисадника в том месте, где до войны была калитка, отправился дальше...

— Кто там? − с любопытством прильнула я к стеклу.

А дед выбежал на улицу и понял, с печалью глядя кому-то вослед: обознался, не Петька! — глаза слабые стали.

Так ничего и не узнал мой дед о брате, хотя всю жизнь искал информацию через родственников в Москве и Ленинграде. Ответ был один: пропал без вести.

В январе этого года я набрала в поисковике имя брата деда и нашла то самое фото, которое исчезло в казенной папке. Будто не Петр Сергеевич смотрел с него на меня, а сам дед и его чистая совесть.

Из материалов В.В. Климанова я узнала о несостоявшейся реабилитации Петра Сергеевича Козлова. Причина чиновничья − нет бумажки, акта о расстреле.

Институтом военной истории Министерства обороны Российской Федерации было подготовлено военно-историческое заключение о действиях командования 17-й стрелковой дивизии. Из заключения: «В действиях командира 17-й стрелковой дивизии полковника П.С. Козлова и военного комиссара дивизии бригадного комиссара С.И. Яковлева состава преступления нет. Они были настоящими патриотами и отдавали все свои силы, знания и опыт делу защиты Родины. Расправа над ними была учинена в условиях кризисной обстановки на подступах к столице, определенной паники среди руководства страны, введения осадного положения в Москве, смены командования армии, без проведения следственных действий, без суда военного трибунала и даже без оформления акта об исполнении приговора».

Каждый мой новый день начинался с фото Козлова Петра Сергеевича. Я смотрела на него и спрашивала: «Повоюем, товарищ полковник?» Теперь не спрашиваю, уверенно рапортую: повоюем! А воевать есть за что − за честь и доброе имя.