«На берегу Польского моря». Валентина Самкова

Памяти Гвардии Рядового Солдата

Штурм Кенигсберга стал для всего командующего состава делом воинской чести. Подготовка к штурму шла с августа 1944 года до начала апреля 1945-го. В штурме принимали участие войска 3-го Белорусского фронта под командованием маршала Советского Союза А.М. Василевского. Перед генералом армии И.Х. Баграмяном, командующим Земландской оперативной группой войск, стояла задача очистить весь Земландский полуостров с крепостью и военно-морской базой Пиллау. По сведениям разведгрупп был изготовлен грандиозный макет города со всеми улицами, домами и укрепленными точками. Площадь этого макета составляла тридцать четыре квадратных метра. Занимался макетом капитан технической службы А.В. Максимов, ему помогал младший лейтенант Евгений Александров. Они детально изобразили на нем и оборонительные обводы, и позиции неприятеля, и городские кварталы, и дорожные сети. Именно по этому макету советские командиры отрабатывали будущий штурм крепости, что позволило спасти тысячи жизней солдат и офицеров. За изготовление этого макета капитан Максимов был награжден орденом Отечественной войны I степени. Орден вручал ему лично И.Х. Баграмян…

Тогда в 1945 году командование фронта будет искать возможность сократить потери, искать специалистов, которые бы имели опыт разобрать, разминировать форты, бастионы, мосты, а главное остаться в живых. Новобранцы погибали в первом бою из-за отсутствия опыта, житейской мудрости, нехватки смекалки, элементарной солдатской рефлексии. Штурму крепости предшествовал четырехдневный период разрушения долговременных инженерных сооружений противника. Вот здесь и пригодился опыт рядового солдата, прошедшего всю войну от первого ее дня. «Гвардии рядовой, Белько Прокоп Евменович, мужик основательный, он все может, все умеет, он справится», − говорил о нем в штабе комбат. В составе 84-го дорожно-эксплуатационного полка 3-го Белорусского фронта прошел Гвардии Рядовой сотни километров фронта. Война, страшная, безжалостная и беспощадная тварь!

Гвардии Рядовой − год рождения 1908, место рождения Полесье, край озер и лесов. Номер военно-учетной специальности − 100, специальность до призыва − кузнец! А в армии и чтец, и жнец, и на дуде игрец! Кузнец, мостовик, минер, сапер, снайпер. Его снайперская винтовка была с ним с начала войны. Вернее, с ней он пришел в военкомат, на призывной пункт, было это в июне 41-го. Винтовка у него осталась после финской операции 39-го года, тогда его командование вручило ему вместо медали табличку «Лучшему снайперу», привинтил он ее на приклад − и домой, на Родину, в родное Полесье. Вот такой он «запасливый», говорил о нем комбат начальнику инженерных войск генералу В.В. Косыреву. Рядовой пришел в штаб с винтовкой, в солдатском рюкзаке лежали маскировочные костюмы и саперная лопатка. Он вместе с солдатами своего батальона должен был организовать работы по переправе через реку Прегель и многочисленные обводные каналы, нужен был опыт не только мостовика, но и кузнеца. Задание будет выполнено, несмотря на постоянный артобстрел немецких батарей и бомбардировки с воздуха. Полегло в боях за город наших солдат более полумиллиона, а Гвардии Рядовой отделался легкой контузией. За храбрость, стойкость и мужество, проявленные в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками, будет награжден он медалью «За взятие Кенигсберга» и орденом Отечественной войны II степени.

Здесь на фронте, возвращаясь живым с заданий, Прокоп клялся себе: «Если останусь жив, расшибусь в доску, в лепешку, буду жить для жены, детей и внуков, в любви, согласии и, конечно, в счастье!» А еще он молился, он молился и верил, что вернется! Четыре года только верой жил, ничего не знал о своих жене и детях. Живы ли они, думал о них всякий раз, в минуты затишья, оставил он их в 41-м году на оккупированной белорусской земле.

И вот наступил долгожданный день Победы! Стоял солдат на берегу моря, в одной руке винтовка, в другой пилотка, а по лицу катились не то слезы, не то капли морских брызг. Победа, победа… шептали волны Польского моря, так называли солдаты Балтийское море. Победа, на губах соленый привкус морской воды. В Полесье озера, думал солдат, вода чистая, прозрачная, вкусная, а здесь море и эта Коса. Волны накатывались на песчаный берег, небо отражалось в водном зеркале серым стальным блеском. Там, на Косе, засели остатки дивизии вермахта, совершают дерзкие вылазки, гибнут наши солдаты, а командиры пишут и отправляют похоронки. Солнце пробивалось сквозь ельник, грело плечи под гимнастеркой, а в воздухе стоял смешанный запах гари, моря и хвойного леса.

Здесь, на этой земле, война продолжалась. Солдат смотрел в прицел своей снайперской винтовки, внимательно переводит он взгляд с одного объекта на другой, слушает тишину. В прибрежных лесах на территории Восточной Пруссии сложно было спрятаться, тем более замаскироваться, сильно напоминали они лесопарковую зону, с аккуратными дорожками и вырубленным подлеском. «Немцы, черт бы их побрал, − думал солдат, − с их дисциплинированностью и страстью к порядку!» Лежит солдат на песчаном берегу, замаскированный под комель сосны, и смотрит на линию горизонта Косы. Если командир поставил задачу, то задача должна быть обязательно выполнена, несмотря на то, что Германия капитулировала… Для него, Гвардии Рядового, война продлится до конца лета 45-го года.

Вернулся он в августе, по уставу заехал в Домановичский военкомат, оттуда уходил на фронт в 41-м. Там ему сказали, что его семья погибла в концлагере, куда их как семью красноармейца отправили занявшие деревню немцы. На месте деревни Дербин пепелище, одни печные трубы торчат. Вот на этом пепелище и нашел он свою Ксению, детей и брата Артема. Он увидел четыре фигуры издалека, они скатывали бревна чудом уцелевшей избы. Немцы, с присущей им педантичностью пронумеровав каждое бревно его добротного дома, рубленного им самим до войны, в лапу, зарыли бревенчатый сруб в землю, использовав его под блиндаж. Насмотрелся он этих блиндажей и дотов там, под Кенигсбергом. Когда наши наступали, а немцы уже беспорядочно отступали, стоял сплошной шквал огня, все наземные постройки сгорели, а его дом, зарытый в землю, уцелел. «Это ли не чудо!» − говорили ему после Ксения и брат. Дом обнаружили дети, девчонки. Первые месяцы после Победы было холодно и голодно, ни обуть, ни одеть нечего. Кушать нечего, на подножном корме всю весну и лето 45-го просидели, весной ничего не сеяли, не было семян, дети и взрослое население промышляли по лесам, по окопам. Находили вещевые мешки убитых немецких солдат, где оставались нетронутыми галеты, тушенка, и если повезет, то и сгущенка. Девчонки из санпакетов извлекали бинты, красили дедовским способом, кто корой, кто листвой, в яркие цвета и завязывали в косы, как банты. Снимали с убитых обувь, одежду, перешивали на себя. В белорусских лесах долго еще гремели взрывы, это взрывались на минах мирные жители. Летом 45-го дети и обнаружили в блиндаже свой ставень от фасада дома, с немудреным орнаментом солнца-коловорота и лунницами. Первой, кто признал этот оберег, была Маруся, она опрометью бросилась к матери с радостной вестью. Та, в свою очередь, позвала шурина. Цел дом, осталось только раскатать, а затем заново скатать, не беда, что печки и крыши нет, лето впереди.

Вот за этим занятием и застал их Прокоп. Ксения, хрупкая как тростиночка, только ойкнула, села на завалинку, спиной прислонившись к поставленной, вернее сложенной, стене дома, а дочек и брата он тогда не узнал. Брат отрастил бороду и усы, походил на земского доктора, что был у них в округе до войны. Дочки Мария и Настя выросли за эти годы, не по годам взрослые, одной двенадцать другой десять, обе, как и мать, худенькие. Ноги Гвардии Рядового подкашивались от волнения, опустился он рядом с женой, обнял за хрупкие плечи, которые дрожали от горького рыдания. Выжили в этом лихолетье, остались живые, жена, брат, дочки Мария и Анастасия. Двое младшеньких деток умерло от голода и холода, дочка и сын Василек. По сыну будут горевать всю оставшуюся жизнь Прокоп и Ксения. Маруся, так звал старшую дочку отец, была типичная белоруска, голубоглазая, русая коса до пояса. Настя с озорными карими глазами, бойкая, косы длинные, темные. Какие разные дочери, подумал тогда отец, доставая красные ленты из своего солдатского мешка, а жене вложил во влажную от волнения и слез ладонь простенькие серебряные сережки, с камешками из горного хрусталя… «Вот и хорошо! − сказал солдат. − Завтра идем в Домановичи за коровой! Корова у нас будет прусской особой породы, безрогая и пегая. Мы начинаем новую жизнь!»

Хлебнули они лиха новой жизни. В этой административной послевоенной неразберихе не выдержал солдат-победитель унижения, пошел воевать с судьбой. Оставил Прокоп родные края, свою Родину. В 1951 году поехали осваивать целинные земли на Урал. Из разоренной Белоруссии приехали они в степь в апреле. Получили подъемные 1 000 рублей, на них построили дом-пятистенок, Прокоп сам рубил, один. Конечно, купили корову, без нее погибель, умрет семья без коровы. Пожалуй, первый сад здесь в степи разбил, посадил десять яблонь, вишни, сливы, веснами цвели они до головокружения. Завел пчел, целая пасека затем у него была, но первую колоду, рубленную им самим, сохранял долгие годы. Кузнецу в степи работы хватало, вставал затемно и спешил в кузницу, где помогал ему его брат.

Поднятие целины − государственной важности задача. В степи густо разрастались совхозы и колхозы. После войны не только из разоренных войной земель Беларуси и Украины прибывали переселенцы. Здесь в степи кипел этнический котел, варился крутой этнический бульон, рождалась новая ментальность. В августе 1951 года появились на поселении политзаключенные с ГУЛАГа, среди них было много русских немцев, без права на постоянное место жительства в больших городах. Семья Прокопа адаптировалась в степи очень трудно, все не так, и климат, и люди другие, культура другая, люди пьют много. Очень часто, чтобы найти душевное равновесие, уходил с ружьишком в лес, вроде как на охоту.

Теперь жизнь семьи делилась на две части: до войны и после, жизнь на Родине и в Степи. Выбирая Степь, вспоминая свою клятву, данную на войне, думал Гвардии Рядовой о том, как сохранить свою семью, свой род. Вот и забрался он, как раненый зверь, в Великую Степь. Тогда он еще не знал и не ведал о будущих археологических находках и открытиях Страны Городов, имя которой Аркаим. «Бог с ним, что сына не будет уже никогда, − думал он, − но будут внуки и правнуки, останется мой род на этой земле!» − «Ничего, что фамилия будет у них другая, все равно родная кровь. Да и что есть эта фамилия?» Сам толком не знал своей родословной, вроде поморы с севера его предки были, а может выходцы из Прибалтики, может литовцы, а может поляки. Кузнечному ремеслу учился он у деда, отец его полег на фронтах Первой мировой войны, остался он сиротой, жил с младшим братом с дедом в Белорусском Полесье, а сегодня он, Гвардии Рядовой, здесь в Великой Степи.

Жаль было брата, соблазнил его приехать Прокоп в эту бескрайнюю степь, где оставались они чужими… Жизнь продолжалась, кипела, и надо было жить, работать, пахать, сеять и убирать урожай! Работы кузнецу в степи много… В школу в степи ходила только младшая Настя. Окончит Настя семь классов, затем в город уедет пытать свое счастье. Уедет Настя в Магнитку, там кипит новая жизнь, там строят комбинат… Маруся останется при родителях, с детства была она покладистой девочкой, сейчас уже невеста, глаза голубые, как васильки, коса русая, как пшеница, ладная, статная, его радость, его гордость. Настя совсем другая, и бойчее, и озорнее, пусть ищет свое счастье в городе. Да вот где оно, где это счастье?

Снайперская винтовка и камуфляжный костюм, весь его трофей, остались с ним. В камуфляже охотился Прокоп, зимой приносил зайцев, Ксения тушила их в печи; зайчатина, как деликатес, была на столе первые годы. В последние годы свое занятие Прокоп охотой и не называл, чаще и больше смотрел в себя, чем в прицел винтовки на дичь. Весной жалко стрелять птицу и зверя, в природе время тока, время любви. Тоска давила грудь, земляки стали возвращаться на Родину. Что мешало ему вернуться? Гордыня мучает, знал он это, да кого она не мучает? На охоте думалось Прокопу хорошо. Первые годы после войны хотелось сына, помощника, наследника, по сыну горевала и жена. Болеет она в этой степи, больше не родит ему детей, иссушила ее война. Какая была Ксения жаркая и пылкая в свои молодые годы, вспоминал Прокоп. Была она тоже сирота, ее мать умерла рано, отец пропал без вести в Гражданскую, жила она с тетками на ближайшем хуторе. Друг другу они приглянулись, будучи еще подростками. В шестнадцать лет пришла осенней ночью Ксения сама к нему. «Прокоп, меня тетки замуж отдают за богатенького, да увечного какого-то, не пойду за него», − сказала так и осталась…

Дочки Прокопа поневестились совсем немного, года четыре, и одна за другой, несмотря на разницу лет в два года, вышли обе разом замуж. Да выйти замуж не напасть, да вот бы замужем не пропасть! Настя вышла за своего же белоруса и фамилию взяла его белорусскую. Мария вышла за русского, пензяка, и фамилия у нее русская. Намучился с зятем Прокоп, гонора много, а толку мало. Ничего не умеет по хозяйству, ни прибить, ни посадить, а горячиться мастер. Что с него возьмешь, тоже сирота, вырос без отца, а мать вон какая, не подъедешь, не подкатишь к ней, да и старше она их с Ксенией по возрасту на целых двадцать лет, суровая женщина, строгая. Из раскулаченных она, в степи их еще до войны переселили. Сейчас она вдова, старший сын погиб на фронте, носит, не снимая, вечный траур. Любимый ее сын Александр, будущий зять Прокопа, пришел из армии ранней весной 54-го, а в мае уже свадьбу с Марусей сыграли. С любовью как-то у дочерей ни у той, ни у другой не получилось. Да и что она такое, любовь, кто ее знает!? После замужества легла печаль на сердце старшей дочери Маруси. Ни петь, ни плясать ее не увидишь! Да и ласковой женой и матерью тоже не назовешь. Детей в браке четверо прижили, сына и трех дочерей, только счастья не нажили. Старших внука и внучку практически и вырастили Прокоп с Ксенией. Старшей внучкой в этой семье оказалась я. Дедушка и имя мне выбирал, назвал меня Агатой. В школе всегда переспрашивали, немка или еврейка…

С детства и на всю жизнь я запомнила запах кузницы, металла, кузнечный горн, молоты, наковальню. В этой кузнице два богатыря своими кузнечными молотами выковывали самые невероятные вещи от гвоздей, скоб и подков до лемехов для плугов… Все это было так необходимо в хозяйстве здесь, в Великой Степи. Когда ковали горячее железо на наковальне, искры как салюты разлетались в разные стороны, это завораживало мой детский взгляд. Дед часто брал меня с собой в кузницу, усаживал на приступочку кузнечной печи, и поверх моей одежды надевал маленький брезентовый фартучек, чтобы искры не прожгли ее. Домой мы шли уставшие настолько, что большую часть дороги дед нес меня на руках, я обнимала его за шею, его сильное тело пахло деревом неизвестной мне породы и металлом.

Первое воспоминание о маме связано с мягким плюшевым плечом или рукавом маминого жакета. А затем «ма-ма мы-ла ра-му», я читаю в первом классе в Букваре, а мама моет раму в детской жестяной ванночке, в которой мыли в будни всех детей в семье, в баню ходили по субботам. Мама всегда носила платья и юбки с кофточками. Платок у мамы покрывал всю голову и прятал от взора посторонних ее русую косу. Ее лицо в молодости было настолько прекрасно, что в памяти осталось на всю жизнь лицом Венеры. Всякий раз, бывая в музеях мира в залах античности, я находила этот образ и улыбалась ему, моему лицу. Руки у мамы были красивыми, пальцы длинными, но за всю жизнь она не надела ни одного кольца, даже обручального, хотя замужем прожила без малого сорок лет. С первого года совместной жизни супружество моих родителей не складывалось, «порознь скучно, вместе тесно». Глядя на них, я все время решала формулу любви. Что это было? Разная культура, генная программа, разные энергии. Дедушка с бабушкой являли собой пример мира и лада, любви и согласия всю жизнь, что не могла сказать я о своих родителях. Фактически мои дедушка с бабушкой, как в сказке, «умерли в один день». Пережила бабушка деда Прокопа всего на полгода, умерла от тоски по нему. Похоронили мы их на сельском кладбище в степи. И будучи уже взрослой, стоя над могильными холмиками, поросшими степным ковылем, я поняла, что есть для меня Родина… эта Великая Степь, весной она как море, где до горизонта катит свои волны серебристый ковыль.

Первое воспоминание об отце, которое сохранила моя память, рисовало январь, в степи трещат морозы, нам, детям, запрещено даже нос высовывать на улицу. Так мы этими носами на оконном стекле окошечки протаивали, вначале пальцем иней протрешь, а затем носом и опять пальцем. В этот малюсенький пятачок видным становится кусочек неба, за этим занятием можно было и день скоротать, а вечером вообще фантастическая картинка могла появиться в окошечке, звездное небо! Вот оно, детское счастье, когда тебе никто не мешает любоваться этими небесными бриллиантами. Ты жмуришься, качаешь головой, звезды и снежинки на окне сливаются, и ты улетаешь в тот маленький узкий коридор во вселенское пространство! В один из таких январских дней и вошел в мою память молодой отец − богатырь, он был в белом полушубке, валенках, шапке-ушанке, одна рука в рукавице, вторая за пазухой. Я сползаю со стула, а он достает из-за пазухи замерзшего красногрудого снегиря!

Летом у отца была другая забава, букетик первой земляники на веточках с листочками! Он доставал этот букетик земляники из своего шлема мотоциклиста и протягивал маме. Июль − это праздник, это пир запахов в степи. Все ходили на полянки и лесные опушки собирать землянику. Помню я эти чудные дни, пособираешь малость земляники и ложишься на спину слушать кузнечиков, смотришь в бездонное синее небо, на облака, которые рисуют в воображении столько чудесных картин! А в августе по ночам особую радость доставляло наблюдать звездопад! Степь пахла дынями, земляникой, ковылем; земля пахла зерном, парным молоком. Отец, пыльный и уставший, умывается, разбрызгивая воду на меня, ужинает, и всем: «Спать, спать!» Идет уборка, он бригадир и комбайнер, иной раз он работал по три смены, спал по четыре–пять часов! Партия сказала «надо», коммунист ответил «есть»! Социалистические соревнования, в закрома Родины льется золотое зерно Великой Степи! Строят коммунизм, радостное, приподнятое настроение, отцу тридцать три года, было это в 63-м году! Нам, детям, хорошо, весело. Воля, степь, звездное небо над головой. Не знали мы, не ведали, что степь казахская, а не канзасская, но и там, и тут песчаные бури случаются, настоящие торнадо.

Соседи были у нас просто очаровательные. Люди говорили, что они ссыльные немцы, очень странным все это нам, детям, казалось: какие же они немцы, говорят они на русском. А главное, у них есть замечательные книжки, которые они читают вслух для всех нас, собравшихся детей в доме. А еще придумывали разные занятия, играть в фанты, смотреть диафильмы, рисовать цветными карандашами картинки по книжке «Волшебник Изумрудного города». И на всю свою жизнь запомнила я премудрость, что главное для человека − это голова с думающими мозгами, доброе сердце и храбрость. Да, храбрости мне не занимать! Остались фотографии из моего далекого счастливого детства, сделанные добрыми соседями, одна из них мне безумно нравится, где я в шляпке-канотье и ситцевом сарафанчике, а впереди у меня счастливая жизнь. Еще запомнила на всю жизнь урок по этикету: «У настоящей леди должна быть шляпка!»

Фотографий деда в семейном архиве практически нет, остались его книжка красноармейца, военный и переселенческий билеты, медали и орден, да наша память, как море… В октябре 1945 года деда нашла медаль «За взятие Кенигсберга», указ о награждении был подписан Президиумом Верховного Совета СССР 9 июня 1945 года. Вызвали его в военкомат и вручили ему медаль и удостоверение за номером 003156, эта медаль дорогого стоит. А орден найдет его позже, практически к 40-летию Победы над фашистской Германией. В 1985 году вручали орден в здании Администрации Челябинской области, где свел их случай с Евгением Александровым, который после войны вернулся в родной Челябинск. Его командир А.В. Максимов останется жить в Кенигсберге, где будет первым архитектором города Калининграда, а потомкам оставит множество своих рисунков и картин разрушенного города. Евгений Александров стал главным архитектором города Челябинска, он проживет долгую честную и творческую жизнь человека и гражданина. Одна из центральных улиц Челябинска будет полностью отстроена по проектам Александрова и будет носить имя Победы. Евгений Александров вырастит когорту талантливых архитекторов, которые строят новые города, разлетевшись по миру. Я перебираю в памяти даты, события, факты. Как причудливо время ткет свое полотно людских жизней и судеб! Прав был дедушка Кант, «будет жить человек на этой земле, пока наполняют его душу благоговение перед моральным законом и перед звездным небом!»